Военная история маленькой девчонки

Со времен Великой Отечественной войны прошло более 65 лет, но людская память по-прежнему хранит историю тех событий. На всех фронтах сражалось около полутора миллиона наших соотечественников. А сколько молодых парней и девчат, не успевших “опериться”, стойко защищали Родину от немецких захватчиков в белорусских лесах? Так или иначе, в военные действия были втянуты все жители Синеокой, от млада до велика.

О тех трагедиях сейчас мы узнаем из исторических книг, в то время, пока среди нас все еще живут очевидцы. Всем нам известны имена героев войны – генерал-майора Льва Доватора, летчиков Александра Горовца и Бориса Ковзана, снайпера Феодосия Смолячкова и др. А сколько имен мы никогда не услышим, но тем не менее будем благодарить за мирное и счастливое будущее!
А что мы знаем о тех, кто пусть и не воевал на полях, в небе, лесах, но пытался как-то выжить на оккупированной территории или лагерях смерти? Ветеранов, участников последней войны с каждым годом все меньше. Кто-то уходит так и не рассказав о том, как он пережил те долгие черные годы. А ведь именно их история войны самая правдивая, искренняя и ужасающая. Поиски привели меня к Нине Станиславовне Минович, милой бабушке, с бойким характером и поистине завидной силе духа.
Пережив войну, она не потеряла любовь к жизни, не разучилась радоваться каждому прожитому дню. Когда очерк был готов, я понял, что описав жизнь Нины Станиславовны Минович, я тем самым показал судьбу многих женщин, переживших Великую Отечественную.

Парадокс, но прекрасная половина человечества. Рожденная дарить жизнь, в военное время, случалось, забирала чужую, испытывала целый набор противоречивых чувств. Которые не часто сталкиваются вместе: ненависть, решительность, преданность, страх, предательство, любовь…

Нина Станиславовна Минович (в девичестве Крупенко
— Я родилась в 1926 году в деревне Саськовка (Могилевская область, Шкловский роён). Детства как такового у меня не было. Семья – небогатая, отец строитель, на все руки мастер, мама присматривала за детьми, домом. Кроме меня насчитывалось еще четверо братьев и три сестры. Я окончила все четыре класса, некогда было учиться.
Летом 1937 года отец работал на жнейке и прямо с поля его забрали. В тот день я несла обед и видела, как к нему подошел милиционер и куда-то увел. Я тат испугалась, что теперь делать не знаю, плачу, кричу…
Потом мама года три ходила в сельсовет, в район, в область, но нигде ничего толком не говорили. А позже мы узнали, что отца осудили как врага народа без права переписки.
Дело было в чем: присланный в наш колхоз из Орши председатель занял дом на ферме, где сельчане отдыхали и варили телятам еду. Отец когда-то прилюдно заметил, что мол, нечего прятаться от людей, ведь в деревне тоже есть место. Кто-то составил донос – отца забрали.
Уже после войны, когда я написала письмо в Москву, мне сообщили, что отца расстреляли в Куропатах под Минском.
В прошлом году мы с внучкой приезжали на то кладбище – одни кресты и таблички с именами погибших и
небольшие камни с изображениями святых. Там как: кто находит родных – ставит крест. Вот и мы поставили.
Поэтому детство у меня не было легким. В школе дети народа не могли учиться. К нам приходил преподаватель, говорил, что я способная, что надо продолжать учебу. А как учиться-то?! Мама одна, детей нужно кормить, кто в колхозе трудиться будет?! Вот я и посла колхозных телят.

— Нина Станиславовна, вы помните тот день, когда началась война?
— В поле я увидела, как падает сбитый немцами самолет. Но мы и не догадывались, что это война. Позже в село заявился немецкий солдат, чтобы забрать ребят на фронт, он-то и принес ужасную новость. Немцы уже месяца три как напали на БССР, но в нашей местности высаживали десант. Как-то в жите я нашла советское знамя. Спрятала в хате, в укромном месте на печи, но родные злились, умоляли избавиться, твердили, что это опасно. Я ни в какую! Но одним зимним вечером девчата разрезали флаг, а нитки забрали на вышивку. Он ведь ”золотом” был вышит – такая красотища.
К нам в дом постоянно приходили окруженцы, а куда им было деваться. Самим не было чего есть, но их не выгоняли.
У нас “квартировались” четыре молодых сибиряка. Военную одежду мы закопали, а им отдали свою “гражданскую”. Когда к нам приезжали немцы – ребята прятались в лесах и болотах. Леса фашисты постоянно обстреливали, но ходить туда боялись. Когда стали образовываться партизанские отряды, наши постояльцы ушли первыми.
— Как вам жилось в оккупации?
— Всю одежду, еду, домашнюю утварь мы прятали, закапывали в землю. Вы даже не представляете, какие немцы нелюди, они выгребали все подчистую! И пастилку, и подушку, и любую ткань или одежду – все тащили с собой.
Я уже не говорю о домашней скотине. Куры, коровы, поросята, гуси, утки – забирали все! Через нашу деревню проходила дорога в Смоленск, и мы видели, как гнали целые стада скота, отобранного от бедных людей.
В нашей семье все дети были несовершеннолетними, поэтому в армию никто не пошел. После сибиряков, у нас жило четверо беженцев из Смоленска. Спали на полу, периной служила солома, одеялом – какая-то тряпка, кусочек хлеба найдешь – делишь на всех.
Рвали дикий щавель, клевер, чистили и сушили картошину, все перемалывали и пекли лепешки. Солили удобрением, соли днем с огнем не сыщешь.
У нас какое-то время оставалась одна курица. Такая умница! Увидит немцев – и под мамину юбку прячется. В следующий раз в самый закуточек под печью, те смотрели-смотрели, да так ничего и не нашли.

Когда появились партизанские отряды, то продукты стали вывозить в лес. Накопаем землянок – спрячем свои  нехилые пожитки.

Корову берегли как зеницу ока. У всех в деревне буренок уже забрали, наша дольше всех продержалась. Муж маминой сестры – Эдуарт – мы его звали Калуга – пошел в полицаи, но держал связь с партизанами и сообщал, когда немцы собираются в деревню.
Как только прознаем, что планируется облава, возьмем ведро овса, мешок сена, корову – и в лес, еловыми ветками следы заметем, сидим — не шелохнемся. Нашей Чернушке еще неделя до отела оставалась, но дядька посоветовал зарезать, чтоб хоть самим мяса покушать. Так и сделали, а мясо зарыли в снегу. Конечно, жалко, но как иначе.

 

 

— В вашей местности были партизаны? 
— В партизанском отряде я была связной. Партизаны меня всегда встречали, не доходя до лагеря, так как немцы или полицаи, унюхав запах дыма, тотчас расстреливали.
Ходила на явочные квартиры в соседние деревни, Могилев, другие города и местечки. Сведения обычно давали устно, но иногда прятали ща щеку маленькие скрутки. Мне сообщали, кто, куда и на какие задание идет, какие места нужно обходить, когда немцы собираются в наши края. Приходилось по километров 50 от дома ходить. А мне ведь было всего 14.
Командир выдавал пропуск в другую деревню, иногда и простого поклона хватало. Подойду к посту, поклонюсь, те – “кляйнэ, кляйнэ”, и пропустят, даже не посмотрев на бумаги. Я так туда и обратно, потом в лес, все доложу.
Жила я в деревне, но иногда все же помогала по хозяйству партизанам. Помню, как-то ранило командира. Ни бинтов, ни каких таблеток. Раны протирали мочой. Но не смотря на это, он вскоре поправился.
В партизанский отряд ушел и брат Нины Станиславовны Виктор. Однажды он отправился на задание и не вернулся. На глазах сестры брата убили враги. Вместе с односельчанином и еще тремя сибиряками они взорвали железную дорогу, но на обратном пути попали в засаду.
— Сибиряков застрелили на месте, брата с другом повели в деревню. Созвали народ. Меня командир отряда как раз направил в то село, следить за обстановкой, быть на связи, поэтому я тоже вышла. Брата поставили к сосне, руки-ноги обвязали веревками. А брата…пилой…перерезали пополам…
Нина Станиславовна замолчала, на глазах у нее выступали слезы, от волнения задрожали руки. Чуть погодя она продолжала:
-…Это делали полицаи, украинцы. Немцы даже головы отвернули, не смогли смотреть, а те режут и хохочут…
Наш связной, у которого я в доме остановилась, держал меня как в тисках, от ужаса я так кричала, что фрицы могли догадаться, что убитый партизан  мне дорог. Потом партизаны отомстили за смерть своих друзей, а брата похоронили  в общей могиле.

После смерти брата, Нина еще старательнее помогала партизанам. Ходила в Могилев со сведениями, за солью. Рюмочка соли в то время ценилось на вес золото и стоило рублей 500. В отряде ухаживала за раненными, приглядывала за сиротами, пока «кукурузники» из Большой Земли (так называли Москву) не вывозили малышей в детдомы. В их отряде врачом была будущая жена Петра Машерова, поэтому Нина Станиславовна часто видела Петра Миноровича, в то время командира партизанского отряда имени Н. А. Щорса.

 

 

Однажды лесные воины чуть не попали в засаду, но героиня очерка успела их предупредить. 

— В соседней Фащевке работала молочная ферма. И был там общественный костел, знаете, такой красный, надежный, никакая бомбежка не страшна. Мы часто прятались в подвале, а там – сыры, сметана, молоко. В тот день партизаны приехали за едой. Пока погрузили, устали, распрягли коней, решили передохнуть. А тут откуда ни возьмись – немцы! Я ползком по картошке к ребятам. Разбудила. Кто – на деревья, кто в болото, вот и меня – в воду, двумя купенами накрыли – так и лежала, пока немцы не прошли. Фрицы, правда, забрали повозки с едой, зато все партизаны остались живы.
В 1943 году девушек и парней в возрасте Нины немцы забирали в Германию, поэтому молодежь пряталась в окопах, в лесу. Немцы устраивали облавы, поймают – в поезд, и в Германию.
Нина вместе с еще двумя парнями из деревни, вырыли землянку, смастерили крышку, которую подпирали палкой, чтоб воздух поступал. Когда появлялись оккупанты — крышку опускали и сидели не шелохнувшись.
Но однажды немцы случайно наступили на «дверь» и заметили тайник. Ребят не расстреляли, но забрали с собой. Это было 26 июня, за неделю до освобождения Минска. В Шклове их посадили на поезд-телятник, который направлялся в Польшу.
В Варшаве, когда делали пересадку, Нина вместе со знакомым дядькой и его сестрой сбежали. Шли долго, передвигались днем, ночью – комендантский час, ночевали в хлевах да сараях.
Поляки, добрые люди, делились едой, сочувствовали. Под Белостоком попросились на ночевку к фермеру, тут накормили, уложили спать на сеновале. Уходя, запер, но предупредил, что утром, когда придет время выгонять скот в поле, отопрет. Вот уже и солнце высоко, коровы мычат, а хозяина всё нет. Нина заподозрила неладное, разбудила остальных. И тут хозяин распахнув сарай, а позади него – немцы, машина СС. Куда их повезли, никто не знал. По дороге девушка видела горы, водопад. Приехали в концлагерь. По периметру – колючая проволока под током, охранники на вышках, собаки. 

— Как вы выжили в лагере смерти?

— Там были и дети, и старики, и молодые. Спали мы в бараках, холодно, голодно, все было.
Трудоспособных заставляли копать землю, она там что камень. Помню, сил совсем не было, лягу на отбойный молоток – вся трясусь от такой мощи. Ходили в обносках, ни нормальной одежды, ни обуви. Потом мне сделали сапоги из мужских кирзачей, а так были деревянные колодки. На территории лагеря находился крематорий. Если кто заболеет, немцы жуть как тифа боялись, — в печь.
Как будто мы и не люди вовсе. Человеческий жир цветом яичного желтка стекал на землю, а мы лопатами сгружали его на машины, как и человеческие, кости, они ведь не горят. В нашем лагере кости не закапывали, а мололи и рассеивали по полям как удобрение.
В то время немцы очень боялись тифа. Так получилось, что заболела им и меня ,как остальных, вот-вот, отправили бы в печь, но лагерь освободили американцы, негры. В то время белые и черные американцы жили в разных бараках, не пользовались одним оружием, посудой, даже сигаретами друг у друга не брали.
Когда американцы подошли к лагерю, то немцы, отступая, забрали с собой две колонны узников и двинулись к мосту через Рейн. Американцы взорвали переправу и все люди – фрицы и узники очутились в воде. Хорошо, что мы с папой (Так называли дядьку Ивана) в эти колонны не попали.
Лагерь бомбили так, что земля дрожала. Все узники полегли на землю, папа накрыл меня своим телом. Мы так и лежали, пока Иван не пополз посмотреть, чьи там танки. Когда солдаты пришли к нам, папа попросил для меня фляжку с водой. Я вся горела, губы потрескались до крови, мне было так плохо. Какого было их удивление, когда я отпила – белый человек не брезгует пить с посуды негра! На радостях, они мне насыпали целую горку мармеладу и всяких сладостей. Потом папа попросил закрутить – так они ему два блока сигарет дали. Здесь мы с Иваном и разлучились, меня отвели в госпиталь, где я лечилась четыре месяца, а потом помогла по уборке.
Нас вербовали в Америку, говорили, что назад в СССР дороги нет, что нас там всех посадят или убьют, что там голод, что когда Сталин «откроет границы, то страну просто разорвет», и что в Америке будет намного лучше. Многие соглашались и уезжали, я же осталась.
— Так как же вы вернулись домой?
-В госпиталь приехал сам Жуков, стал на капот и как закричит, что это провокация, что не надо слушать американцев и тем более, туда ехать, что всех советских людей он забирает с собой.
Так я попала в наш лазарет в Германии, работали в перевязочной.
Врач Михаил Давыдович, как сейчас помню, говорил: этого и этого завтра на перевязку. А материала уже не было, что делать? Так мы мыли и стерилизовали использованные.
Солдат оторвет бинт – а там уже белые черви с черными такими головками. Их же надо выбрать, а как? Оторвешь – кровь пойдет, они попрячутся. А я раньше приду, марганцовкой обработаю, они все наверх повылазят, я пинцетом и соберу.
Врач аж удивился, что такая шустрая. В госпитале многие больные лежали на полу, без одеял и подушек. Однажды к нам наведался Георгий Константинович и все это безобразие увидел. Михаил Давыдович к нему: «Товарищ Жуков, за что мы воевали? Почему больные должны на полу лежать? «Неужто мы это заслужили?». Жуков направился к начальнику госпиталя, а мне велели его провести.
По длинному коридору мы подошли к самому последнему кабинету. Жуков постучал – молчание. Дернул за ручку – дверь открылась. Я хотела идти, но Жуков велел остаться. Его охрана была на улице, а мы пошли дальше. Заходим и слышим, как орет главврач: «Закрой дверь!!!».
Жуков идет дальше. Главврач достает из ящика стола пистолет и целится в Маршала Советского Союза. Я спряталась за его спину. Георгий Константинович, ни на секунду не растерявшись, зло спросил: «Почему раненые на полу? Почему нет перевязочного материала?». «Кто ты такой!!! Документы!». Жуков протягивает – врач аж обмер. Мы все спустились в подвал – а там и матрасы, и марли, и бинты!!!
Главврач оказался предателем.
Мне очень хотелось домой, но Михаил Давыдович не опускал. Говорил, что я способная, а здесь – хорошая практика. Могла остаться, выучиться на врача, но желание встретится с родными, оказалось сильней.
Из Германии Нина приехала в родную деревню. Еще не успела, как следует поговорить с мамой, на деревню пришло пять повесток на Минский тракторный завод, в город никто не хотел ехать, везде разруха.
Семье Крупенько принесли две, Нина с братом поехали в разрушенную столицу, где их распределили токарями в Сталинград.

Муж Нины Станиславовны


Через год Нина вернулась на Минский тракторный завод, жила в комнатушке общежития. А через четыре, она встречает своего будущего мужа — Николая Василевича, так как было много детей-сирот, после войны, они решают, что приютят нескольких. Тяжело было, ну а что же сделаешь, войну пережить, дано не каждому, а восстановится после стольких бед и страданий…

 

 

 

 

 

 

Во времена СССР Нина Станиславовна не любила рассказывать о своих подвигах: у дочери врага народа могли забрать все медали. Лишь сейчас, уже в преклонном возрасте, она может, спокойно выдохнув, поведать свою историю. Встреча с нами ее очень порадовала, правда она сильно волновалась, а из-за некоторых моменты ее прошлого она не могла сдержать слез. А сколько людей так и не рассказали свою историю? Сколько, испугавшись советского гнета, не дожили до наших свободных дней?!

 

Поделиться:
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Военная история маленькой девчонки: 1 комментарий

  • 22.05.2013 в 16:20
    Permalink

    Молодец, Денис! Статья сильная, видно Ваше неравнодушие. Рассказ Нины Станиславовны тронул до глубины души.

    Рейтинг комментария:Vote +10Vote -10

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *