Военная история маленькой девчонки

Новости

Со времен Великой Отечественной войны прошло более 65 лет, но людская память по-прежнему хранит историю тех событий. На всех фронтах сражалось около полутора миллиона наших соотечественников. А сколько молодых парней и девчат, не успевших “опериться”, стойко защищали Родину от немецких захватчиков в белорусских лесах? Так или иначе, в военные действия были втянуты все жители Синеокой, от млада до велика.

О тех трагедиях сейчас мы узнаем из исторических книг, в то время, пока среди нас все еще живут очевидцы. Всем нам известны имена героев войны – генерал-майора Льва Доватора, летчиков Александра Горовца и Бориса Ковзана, снайпера Феодосия Смолячкова и др. А сколько имен мы никогда не услышим, но тем не менее будем благодарить за мирное и счастливое будущее!
А что мы знаем о тех, кто пусть и не воевал на полях, в небе, лесах, но пытался как-то выжить на оккупированной территории или лагерях смерти? Ветеранов, участников последней войны с каждым годом все меньше. Кто-то уходит так и не рассказав о том, как он пережил те долгие черные годы. А ведь именно их история войны самая правдивая, искренняя и ужасающая. Поиски привели меня к Нине Станиславовне Минович, милой бабушке, с бойким характером и поистине завидной силе духа.
Пережив войну, она не потеряла любовь к жизни, не разучилась радоваться каждому прожитому дню. Когда очерк был готов, я понял, что описав жизнь Нины Станиславовны Минович, я тем самым показал судьбу многих женщин, переживших Великую Отечественную.

Парадокс, но прекрасная половина человечества. Рожденная дарить жизнь, в военное время, случалось, забирала чужую, испытывала целый набор противоречивых чувств. Которые не часто сталкиваются вместе: ненависть, решительность, преданность, страх, предательство, любовь…

Нина Станиславовна Минович (в девичестве Крупенко
— Я родилась в 1926 году в деревне Саськовка (Могилевская область, Шкловский роён). Детства как такового у меня не было. Семья – небогатая, отец строитель, на все руки мастер, мама присматривала за детьми, домом. Кроме меня насчитывалось еще четверо братьев и три сестры. Я окончила все четыре класса, некогда было учиться.
Летом 1937 года отец работал на жнейке и прямо с поля его забрали. В тот день я несла обед и видела, как к нему подошел милиционер и куда-то увел. Я тат испугалась, что теперь делать не знаю, плачу, кричу…
Потом мама года три ходила в сельсовет, в район, в область, но нигде ничего толком не говорили. А позже мы узнали, что отца осудили как врага народа без права переписки.
Дело было в чем: присланный в наш колхоз из Орши председатель занял дом на ферме, где сельчане отдыхали и варили телятам еду. Отец когда-то прилюдно заметил, что мол, нечего прятаться от людей, ведь в деревне тоже есть место. Кто-то составил донос – отца забрали.
Уже после войны, когда я написала письмо в Москву, мне сообщили, что отца расстреляли в Куропатах под Минском.
В прошлом году мы с внучкой приезжали на то кладбище – одни кресты и таблички с именами погибших и
небольшие камни с изображениями святых. Там как: кто находит родных – ставит крест. Вот и мы поставили.
Поэтому детство у меня не было легким. В школе дети народа не могли учиться. К нам приходил преподаватель, говорил, что я способная, что надо продолжать учебу. А как учиться-то?! Мама одна, детей нужно кормить, кто в колхозе трудиться будет?! Вот я и посла колхозных телят.

— Нина Станиславовна, вы помните тот день, когда началась война?
— В поле я увидела, как падает сбитый немцами самолет. Но мы и не догадывались, что это война. Позже в село заявился немецкий солдат, чтобы забрать ребят на фронт, он-то и принес ужасную новость. Немцы уже месяца три как напали на БССР, но в нашей местности высаживали десант. Как-то в жите я нашла советское знамя. Спрятала в хате, в укромном месте на печи, но родные злились, умоляли избавиться, твердили, что это опасно. Я ни в какую! Но одним зимним вечером девчата разрезали флаг, а нитки забрали на вышивку. Он ведь ”золотом” был вышит – такая красотища.
К нам в дом постоянно приходили окруженцы, а куда им было деваться. Самим не было чего есть, но их не выгоняли.
У нас “квартировались” четыре молодых сибиряка. Военную одежду мы закопали, а им отдали свою “гражданскую”. Когда к нам приезжали немцы – ребята прятались в лесах и болотах. Леса фашисты постоянно обстреливали, но ходить туда боялись. Когда стали образовываться партизанские отряды, наши постояльцы ушли первыми.
— Как вам жилось в оккупации?
— Всю одежду, еду, домашнюю утварь мы прятали, закапывали в землю. Вы даже не представляете, какие немцы нелюди, они выгребали все подчистую! И пастилку, и подушку, и любую ткань или одежду – все тащили с собой.
Я уже не говорю о домашней скотине. Куры, коровы, поросята, гуси, утки – забирали все! Через нашу деревню проходила дорога в Смоленск, и мы видели, как гнали целые стада скота, отобранного от бедных людей.
В нашей семье все дети были несовершеннолетними, поэтому в армию никто не пошел. После сибиряков, у нас жило четверо беженцев из Смоленска. Спали на полу, периной служила солома, одеялом – какая-то тряпка, кусочек хлеба найдешь – делишь на всех.
Рвали дикий щавель, клевер, чистили и сушили картошину, все перемалывали и пекли лепешки. Солили удобрением, соли днем с огнем не сыщешь.
У нас какое-то время оставалась одна курица. Такая умница! Увидит немцев – и под мамину юбку прячется. В следующий раз в самый закуточек под печью, те смотрели-смотрели, да так ничего и не нашли.

Когда появились партизанские отряды, то продукты стали вывозить в лес. Накопаем землянок – спрячем свои  нехилые пожитки.

Корову берегли как зеницу ока. У всех в деревне буренок уже забрали, наша дольше всех продержалась. Муж маминой сестры – Эдуарт – мы его звали Калуга – пошел в полицаи, но держал связь с партизанами и сообщал, когда немцы собираются в деревню.
Как только прознаем, что планируется облава, возьмем ведро овса, мешок сена, корову – и в лес, еловыми ветками следы заметем, сидим — не шелохнемся. Нашей Чернушке еще неделя до отела оставалась, но дядька посоветовал зарезать, чтоб хоть самим мяса покушать. Так и сделали, а мясо зарыли в снегу. Конечно, жалко, но как иначе.

 

 

— В вашей местности были партизаны? 
— В партизанском отряде я была связной. Партизаны меня всегда встречали, не доходя до лагеря, так как немцы или полицаи, унюхав запах дыма, тотчас расстреливали.
Ходила на явочные квартиры в соседние деревни, Могилев, другие города и местечки. Сведения обычно давали устно, но иногда прятали ща щеку маленькие скрутки. Мне сообщали, кто, куда и на какие задание идет, какие места нужно обходить, когда немцы собираются в наши края. Приходилось по километров 50 от дома ходить. А мне ведь было всего 14.
Командир выдавал пропуск в другую деревню, иногда и простого поклона хватало. Подойду к посту, поклонюсь, те – “кляйнэ, кляйнэ”, и пропустят, даже не посмотрев на бумаги. Я так туда и обратно, потом в лес, все доложу.
Жила я в деревне, но иногда все же помогала по хозяйству партизанам. Помню, как-то ранило командира. Ни бинтов, ни каких таблеток. Раны протирали мочой. Но не смотря на это, он вскоре поправился.
В партизанский отряд ушел и брат Нины Станиславовны Виктор. Однажды он отправился на задание и не вернулся. На глазах сестры брата убили враги. Вместе с односельчанином и еще тремя сибиряками они взорвали железную дорогу, но на обратном пути попали в засаду.
— Сибиряков застрелили на месте, брата с другом повели в деревню. Созвали народ. Меня командир отряда как раз направил в то село, следить за обстановкой, быть на связи, поэтому я тоже вышла. Брата поставили к сосне, руки-ноги обвязали веревками. А брата…пилой…перерезали пополам…
Нина Станиславовна замолчала, на глазах у нее выступали слезы, от волнения задрожали руки. Чуть погодя она продолжала:
-…Это делали полицаи, украинцы. Немцы даже головы отвернули, не смогли смотреть, а те режут и хохочут…
Наш связной, у которого я в доме остановилась, держал меня как в тисках, от ужаса я так кричала, что фрицы могли догадаться, что убитый партизан  мне дорог. Потом партизаны отомстили за смерть своих друзей, а брата похоронили  в общей могиле.

После смерти брата, Нина еще старательнее помогала партизанам. Ходила в Могилев со сведениями, за солью. Рюмочка соли в то время ценилось на вес золото и стоило рублей 500. В отряде ухаживала за раненными, приглядывала за сиротами, пока «кукурузники» из Большой Земли (так называли Москву) не вывозили малышей в детдомы. В их отряде врачом была будущая жена Петра Машерова, поэтому Нина Станиславовна часто видела Петра Миноровича, в то время командира партизанского отряда имени Н. А. Щорса.

 

 

Однажды лесные воины чуть не попали в засаду, но героиня очерка успела их предупредить. 

— В соседней Фащевке работала молочная ферма. И был там общественный костел, знаете, такой красный, надежный, никакая бомбежка не страшна. Мы часто прятались в подвале, а там – сыры, сметана, молоко. В тот день партизаны приехали за едой. Пока погрузили, устали, распрягли коней, решили передохнуть. А тут откуда ни возьмись – немцы! Я ползком по картошке к ребятам. Разбудила. Кто – на деревья, кто в болото, вот и меня – в воду, двумя купенами накрыли – так и лежала, пока немцы не прошли. Фрицы, правда, забрали повозки с едой, зато все партизаны остались живы.
В 1943 году девушек и парней в возрасте Нины немцы забирали в Германию, поэтому молодежь пряталась в окопах, в лесу. Немцы устраивали облавы, поймают – в поезд, и в Германию.
Нина вместе с еще двумя парнями из деревни, вырыли землянку, смастерили крышку, которую подпирали палкой, чтоб воздух поступал. Когда появлялись оккупанты — крышку опускали и сидели не шелохнувшись.
Но однажды немцы случайно наступили на «дверь» и заметили тайник. Ребят не расстреляли, но забрали с собой. Это было 26 июня, за неделю до освобождения Минска. В Шклове их посадили на поезд-телятник, который направлялся в Польшу.
В Варшаве, когда делали пересадку, Нина вместе со знакомым дядькой и его сестрой сбежали. Шли долго, передвигались днем, ночью – комендантский час, ночевали в хлевах да сараях.
Поляки, добрые люди, делились едой, сочувствовали. Под Белостоком попросились на ночевку к фермеру, тут накормили, уложили спать на сеновале. Уходя, запер, но предупредил, что утром, когда придет время выгонять скот в поле, отопрет. Вот уже и солнце высоко, коровы мычат, а хозяина всё нет. Нина заподозрила неладное, разбудила остальных. И тут хозяин распахнув сарай, а позади него – немцы, машина СС. Куда их повезли, никто не знал. По дороге девушка видела горы, водопад. Приехали в концлагерь. По периметру – колючая проволока под током, охранники на вышках, собаки. 

— Как вы выжили в лагере смерти?

— Там были и дети, и старики, и молодые. Спали мы в бараках, холодно, голодно, все было.
Трудоспособных заставляли копать землю, она там что камень. Помню, сил совсем не было, лягу на отбойный молоток – вся трясусь от такой мощи. Ходили в обносках, ни нормальной одежды, ни обуви. Потом мне сделали сапоги из мужских кирзачей, а так были деревянные колодки. На территории лагеря находился крематорий. Если кто заболеет, немцы жуть как тифа боялись, — в печь.
Как будто мы и не люди вовсе. Человеческий жир цветом яичного желтка стекал на землю, а мы лопатами сгружали его на машины, как и человеческие, кости, они ведь не горят. В нашем лагере кости не закапывали, а мололи и рассеивали по полям как удобрение.
В то время немцы очень боялись тифа. Так получилось, что заболела им и меня ,как остальных, вот-вот, отправили бы в печь, но лагерь освободили американцы, негры. В то время белые и черные американцы жили в разных бараках, не пользовались одним оружием, посудой, даже сигаретами друг у друга не брали.
Когда американцы подошли к лагерю, то немцы, отступая, забрали с собой две колонны узников и двинулись к мосту через Рейн. Американцы взорвали переправу и все люди – фрицы и узники очутились в воде. Хорошо, что мы с папой (Так называли дядьку Ивана) в эти колонны не попали.
Лагерь бомбили так, что земля дрожала. Все узники полегли на землю, папа накрыл меня своим телом. Мы так и лежали, пока Иван не пополз посмотреть, чьи там танки. Когда солдаты пришли к нам, папа попросил для меня фляжку с водой. Я вся горела, губы потрескались до крови, мне было так плохо. Какого было их удивление, когда я отпила – белый человек не брезгует пить с посуды негра! На радостях, они мне насыпали целую горку мармеладу и всяких сладостей. Потом папа попросил закрутить – так они ему два блока сигарет дали. Здесь мы с Иваном и разлучились, меня отвели в госпиталь, где я лечилась четыре месяца, а потом помогла по уборке.
Нас вербовали в Америку, говорили, что назад в СССР дороги нет, что нас там всех посадят или убьют, что там голод, что когда Сталин «откроет границы, то страну просто разорвет», и что в Америке будет намного лучше. Многие соглашались и уезжали, я же осталась.
— Так как же вы вернулись домой?
-В госпиталь приехал сам Жуков, стал на капот и как закричит, что это провокация, что не надо слушать американцев и тем более, туда ехать, что всех советских людей он забирает с собой.
Так я попала в наш лазарет в Германии, работали в перевязочной.
Врач Михаил Давыдович, как сейчас помню, говорил: этого и этого завтра на перевязку. А материала уже не было, что делать? Так мы мыли и стерилизовали использованные.
Солдат оторвет бинт – а там уже белые черви с черными такими головками. Их же надо выбрать, а как? Оторвешь – кровь пойдет, они попрячутся. А я раньше приду, марганцовкой обработаю, они все наверх повылазят, я пинцетом и соберу.
Врач аж удивился, что такая шустрая. В госпитале многие больные лежали на полу, без одеял и подушек. Однажды к нам наведался Георгий Константинович и все это безобразие увидел. Михаил Давыдович к нему: «Товарищ Жуков, за что мы воевали? Почему больные должны на полу лежать? «Неужто мы это заслужили?». Жуков направился к начальнику госпиталя, а мне велели его провести.
По длинному коридору мы подошли к самому последнему кабинету. Жуков постучал – молчание. Дернул за ручку – дверь открылась. Я хотела идти, но Жуков велел остаться. Его охрана была на улице, а мы пошли дальше. Заходим и слышим, как орет главврач: «Закрой дверь!!!».
Жуков идет дальше. Главврач достает из ящика стола пистолет и целится в Маршала Советского Союза. Я спряталась за его спину. Георгий Константинович, ни на секунду не растерявшись, зло спросил: «Почему раненые на полу? Почему нет перевязочного материала?». «Кто ты такой!!! Документы!». Жуков протягивает – врач аж обмер. Мы все спустились в подвал – а там и матрасы, и марли, и бинты!!!
Главврач оказался предателем.
Мне очень хотелось домой, но Михаил Давыдович не опускал. Говорил, что я способная, а здесь – хорошая практика. Могла остаться, выучиться на врача, но желание встретится с родными, оказалось сильней.
Из Германии Нина приехала в родную деревню. Еще не успела, как следует поговорить с мамой, на деревню пришло пять повесток на Минский тракторный завод, в город никто не хотел ехать, везде разруха.
Семье Крупенько принесли две, Нина с братом поехали в разрушенную столицу, где их распределили токарями в Сталинград.

Муж Нины Станиславовны


Через год Нина вернулась на Минский тракторный завод, жила в комнатушке общежития. А через четыре, она встречает своего будущего мужа — Николая Василевича, так как было много детей-сирот, после войны, они решают, что приютят нескольких. Тяжело было, ну а что же сделаешь, войну пережить, дано не каждому, а восстановится после стольких бед и страданий…

 

 

 

 

 

 

Во времена СССР Нина Станиславовна не любила рассказывать о своих подвигах: у дочери врага народа могли забрать все медали. Лишь сейчас, уже в преклонном возрасте, она может, спокойно выдохнув, поведать свою историю. Встреча с нами ее очень порадовала, правда она сильно волновалась, а из-за некоторых моменты ее прошлого она не могла сдержать слез. А сколько людей так и не рассказали свою историю? Сколько, испугавшись советского гнета, не дожили до наших свободных дней?!

 



1 комментарий по теме “Военная история маленькой девчонки

  1. Молодец, Денис! Статья сильная, видно Ваше неравнодушие. Рассказ Нины Станиславовны тронул до глубины души.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *