Выдуманная история

Я не знаю, кто и как записал эту историю. Но точно не я, потому что меня нет. Но не так нет, что я был, а потом взял—и  ушел, ногами. Меня нет, потому что меня не стало. И эта история о том, как я ушел.
Наверное, следует сразу предупредить, что я особенный. Вы было подумали: «Нашелся тоже, особенный, ты кто такой, чтобы это говорить? Давно известно, что все люди уникальны». И вы окажетесь правы. Но особенным меня называет мама, чтобы смягчить мое положение.

Короче, Артем, 15 лет, живу в Гомеле, и у меня синдром тетраамелии. Может, сейчас даже кто-то полезет в Гугл, чтобы не выглядеть глупцом. Не напрягайтесь, я объясню: у меня нет ног. Это природная аномалия, мутация, не знаю, называйте, как хотите. Просто нет, два бугорка. Мой друг Антоха даже как-то раз отпустил шутку, что у меня мама Чернобыльская. Не осуждайте его и не думайте, что он идиот, я люблю черный юмор.
О, да, забыл взять с вас слово, что вы не будете плакать до конца этой истории. Потому что я ненавижу нюни! Мама с детства приучила меня к двум вещам, которые следует делать утром: выпивать стаканчик холодный воды и надевать улыбку. Глупости, конечно, но с этим ритуалом я счастливо жил 15 лет.
Кстати говоря, мама у меня чудесная. Екатерина Сергеевна—так обращался к ней Антоха, когда забегал меня навестить. Хотя между нами всегда гуляло слово «мамка». Так было модно, так было смешно. Мы любили приколы и шутки. Прошу, только не подумайте ничего, мы оба уважали мою маму. Антоха ценил ее за бутеры и за то, что разрешала играть в приставку днями напролет. А я…я просто любил маму.
Мама работала в швейном ателье. Где-то до 6, потому что в 6.30 по ОНТ всегда показывали «Пусть говорят», и пропустить выпуск было бы непростительной ошибкой. В одном из выпусков, кстати, рассказывали про Ника Вуйчича. У него та же ерунда с ногами, представляете, во прикол! Мама, кстати, после этой программы долго плакала.
По субботам мама всегда уходила в церковь на целый день. Антоха шутил, что она замаливает грехи за просмотр «Пусть говорят». Да даже если так—плевать, ведь воскресенье всегда был моим днем: мы долго сидели в парке возле дома, а потом шли на канал и кормили уток. В такие моменты меня всегда преследовало чувство, будто я дед лет восьмидесяти, а мама мне сиделка. Мерзко такое осознавать, скажу я вам. Но мама всегда говорила: «Ты просто особенный, я люблю тебя таким, улыбнись!». Я улыбался, но мечтал испариться, честное слово.
Так уж вышло, что этим летом маме не выплатили отпускные, значит июнь, июль, и, черт его побери, август, я вынужден был куковать в своей комнате, а не в санатории Зорька. Каникулы дома—рай, если только это счастливое время школьника не выпадает на лето. Но честно сказать, я не очень-то грустил. Каждый день Антоха докладывал, что на улице «такая жарень», что с удовольствием поменялся бы со мной местами, потому что его загоняют на «дачную картошку». А я бы и поменялся, с радостью бы поменялся.
Я мечтал о том, что однажды утром я встану, крепко встану на свои ноги, прочувствую кожей пальцев деревянный пол, побегу по лестнице вниз, хорошенько ударюсь мизинцем о краешек стула и прочувствую боль. Я представлял, как спрыгну с последней ступеньки лестницы, добегу до мамы, обхвачу ее руками и крикну: «Смотри, какой я высокий». Но этого бы не произошло никогда. И уже не произойдет. Во-первых, потому что меня нет, а во-вторых, потому что я особенный, и таких чудес, которые я себе нафантазировал, не бывает. Это всегда спускало меня с небес на землю. Я снова оказывался в своей реальности: кровать, стул, коляска в углу комнаты, прожигаемая прожекторами закатных лучей, телевизор на стене и старый шкаф возле двери. Был еще стол, но на кой черт мне стол летом? Я попросил маму вытянуть его из комнаты, чтобы организовать на его месте импровизированную сцену для Антохи—он любил для меня стендапить. Каждую среду в моей комнате было шоу. Каждую среду у меня были бутерброды, у Антохи—«минута славы», а у мамы «Пусть говорят».
Но в среду, мать его августа 13-го, я не проснулся. Комично, да? Вот так взял и не проснулся. Конец истории. Никто ничего не понял. Я помню, как открыл глаза и увидел свою комнату по-другому, и увидел себя со стороны. Хахах, если бы я знал, что так ужасно выгляжу, когда сплю, я бы спал по-другому, честное слово. Помню: я встал с кровати на свои ноги впервые в жизни, увидел уродливые большие пальцы и в ту же секунду их полюбил. Я уверенно оперся на стопы и задержался на пару секунд в полусогнутом положении, будто пытаюсь сделать прыжок. В одну секунду невероятная сила наполнила мое тело, выпрямив струной позвоночник, и я сорвался с места. Побежал к лестнице, зацепившись мизинцем за стул, и почувствовал боль. Сладкую боль, о которой так давно мечтал. Пролетев через ступеньки, я увидел силуэт мамы и крепко вцепился в нее. Но она ничего не почувствовала, мама продолжала нарезать морковь. И я зарыдал. Я был счастлив и несчастен одновременно. Честно, я не помню, что было дальше, потому что от истерики я вырубился, а дальше все было белым. А потом я оказался здесь. Но я навсегда запомнил диалог, который отпечатался в моем сознании на тех последних секундах, когда я рыдал и крепко обнимал маму:
—Какого черта? И почему я? Слушай, я же и так умер для социума, почему ты выбрал меня?
—Ты мечтал ходить. А я должен исполнять мечты.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *